Еще одна жертва моих фіґлів

Когда умирают колоритные фигуры литературы, всегда становится грустно из-за того, что они несли в себе массу информации, которой не успели поделиться. Это не обязательно могли быть великие писатели, но с их уходом отходила и эпоха.

Попав в общество Романа Иваничука, Романа Федорив, Романа Лубкивского, Жінет Максимович, Владимира Лучука и Оксаны Сенатович, даже отдельных третьестепенных литераторов, как Мария Хоросницька или Василий Гущак, Василий Колодий, я получал массу удовольствия. Теперь их всех нет. Львов сильно опустел.

Я когда-то писал, что уже не имею с кем из писателей выпить. Разве что во время Форума издателей, когда поз’їжджаються все друзья.

На днях умер Степан Пушик – невероятно колоритная личность. Я часто с ним общался, когда жил в Станиславе, он мои стихи забросил в местные газеты, познакомил с редакторами, брал на разные выступления.

Как-то мы имели тур по селам. Жатва. Приехали поэты, две солистки и баянист. Женщины пришли, сели на стерне, а поэты читают пафосные стихи. Преимущественно самая графомания. Пушик читает поэзию, которая жниваркам легко и тепло ложится на сердце. Я увидел, что слишком много лирики и вспомнил свои песенки, которые еще в школе писал. Ну, что там говорить – юмор всегда на высоте, я получил больше всего аплодисментов. А Степан мне говорит: «Но ты хитрый жук! Надо было и мне что-то смешное читать».

После того была пьянка, и одна местная, но очень примитивная, поэтесса пыталась меня соблазнить. Так что я сбежал через окно.

Степан умел заговорить с любым человеком очень непринужденно. Это ему пригодилось во время сбора фольклора. И я думаю, его лучшая книга «Страж-гора», хотя еще ждут своего издателя бесчисленные дневники.

Степан Пушик был традиционалистом и критиковал мои упаднические стихи, а в наше время гневно клеймил «компьютерную поэзию некоторых так называемых постмодернистов».

Однажды в 1975 году я пригласил Григория Чубая на Пасху к своим родителям. Родители жили в том доме на Софиевке, 10, где прошли мое детство и юность. Они от времени обыска очень с подозрением относились к моих знакомых, видя в них очередную для меня угрозу. Я сказал, что Гриша работает со мной в архиве и не называл его фамилии, потому что папа мог бы сразу вспомнить себе, с кем имеет дело. Он слышал его стихи на радио «Свобода».

После завтрака, который затянулся чуть ли не до обеда, мы отправились на прогулку по городу, потому что Гриша никогда раньше здесь не бывал. И вот, прогуливаясь, Гриша меня спросил:

– Кого бы из местных писателей мы могли навестить, чтобы прийтись нашими непорочными устами к чему-то вечному, источнико-чистого и живодайно-целинной?

– И не к кому же, – говорю, – как не до Степана Пушика, – потому что Евгения Барана мы еще тогда не знали, а то бы и до него пришлись.

И поплуганили мы к Пушика. Но дорогой коварный Мефистофель спрашивает:

– А как ты думаешь среагирует наш поэт-песенник на мое имя?

– Плохо, – вздыхаю. – Потому что он хоть и источнико-живодайний, а все же осторожный.

И решили мы выдать Грише за кого-то киевского, но не слишком известного. Выбор пал на Николая Воробьева, замечательного поэта, который в 60-тых имел несколько публикаций и считался одним из ведущих поэтов киевской школы. Правда, он еще ни одной книжки не издал и в Союзе не числился. И хотя за рубежом его печатали, а стихи ходили в списках, Воробьев нам подходил еще и потому, что политикой не занимался. Итак Пушик мог его не опасаться, а читать должен был наверное. А если бы я сказал Пушикові, что со мной Чубай, он бы и на порог не пустил.

Скажу честно: Пушик нам обрадовался и угостил вкусным борщом, а потом повел город показывать. Вот Так до вечера мы и водили козу.

А где то так за месяц-два, находясь в Киеве, поэт-песенник разыскал Воробьева и с ужасом обнаружил, что стал жертвой подлых проходимцев. Как то мы с Грицьком навестили еще одного художника и когда поэт поделился с ним о выходки коварного Винничука, то они идентифицировали, кто то был на самом деле. К тому же художник еще и просветил Пушика на тему: Чубай – агент КГБ.

Настрахана с детства воображение Пушика обрисовала ужасную картину: КГБ дал задание Винничуку свести Пушика с Чубаем, проследить за реакцией народного поэта и доложить, куда надо. Еще долго эта история не давала Пушикові спать, бросая в пот, он много думал, анализировал, вспоминал каждое слово, сказанное им, и ждал, ждал, что вот придут за ним и скажут: «Вихаді, дарагой!»

После этого он со мной не здоровался, а однажды, идя в компании поклонников своего таланта и незаурядной встретив меня посреди улицы, воскликнул так, чтобы все слышали:

– Я тебе руки не подам!

– Это была шутка, – бросил я.

– За такие шутки морду бьют! – воскликнул Пушик таким басом, что всполошил птиц у себя над головой.

Перепуганный на смерть Пушик с тех пор всех предупреждал, что со мной надо быть осторожным. И когда я раскритиковал мемуары Романа Иваничука, Пушик на Пленуме Союза писателей заявил, что когда Винничук не прекратит шельмовать Иваничука, то он расскажет, чем я занимался во Франковске. Несколько лет назад Пушик в «Литературной Украине» вспомнил опять про тот случай, намекая, что дело было все же подозрительная.

К сожалению, я больше с ним не виделся и рассказать, как было на самом деле и кому было выгодно распускать слухи о «агента» Чубая, не удалось. Думаю вся эта история нашла свое отражение и в его дневниках.

Подписывайтесь на канал Калитки в

Telegram
,
читайте нас в

Facebook

и

Twitter
,
чтобы первыми узнавать о ключевых событиях дня

Добавить комментарий