Преодолеть барьер иконы. Как Роман Зилинко делает святых ближе

Львовский художник-иконописец рассказывает о счастливые студенческие годы в богословской академии, о том, почему до сих пор волнуется, называя себя художником, и про икону на доске семейного стола.

1 декабря в галерее современного сакрального искусства Iconart на Армянской, 26 открылась выставка львовского художника-иконописца Романа Зілінка «Такие святые, такие близкие». Его «улыбающихся» святых хорошо знают львовяне, однако до сих пор персональной выставки художник не имел. Как сам признается, опасался, несколько лет шел к этой цели – и вот это случилось.

Наш разговор начинается в паре сотен метров от галереи, на проспекте Свободы, 20 – в Национальном музее имени Андрея Шептицкого. Здесь он работает заведующим отдела экспозиционной работы. В кабинете Романа Зілінка – опрессовочный станок, рамы для картин и старая люстра, ждет реставрации. На стенах зеркала. Посмотришь в зеркало, а позади твоего отражения на стене рисунок. Его рисовала Звонка Зилинко, дочь художника. Tvoemisto.tv поговорило с Романом о его студенческие годы, увлечение иконописью и о том, почему святые на его иконах становятся близкими.

О счастливые студенческие годы

Я учился во Львовской богословской академии – сейчас это Украинский католический университет. Поступил в 1996 году на богословие. Мы были третьим набором. Студентов и преподавателей в академии тогда было мало – сотня людей в целом. Учебный корпус тогда был на Клепаривской, по Краковским рынком. Именно тогда университет получил дом на Свенцицкого, и за месяц мы – третий набор ЛБА – переехали туда. Здание бывшей школы нуждалась в ремонте, поэтому мы учились, а ремонты делались. Мы любили лазить на чердак; сейчас там конференц-зал и кабинеты, а тогда были чучела и скелеты животных, которых ученики использовали на уроках биологии.

Почему ЛБА? История сложилась сама собой. Я рос в Тернополе в семье художников, и мечтал стать живописцем. Но со временем прошло. Папа пытался меня учить рисовать, но шло со скрипом: он очень требовательный и строгий. К тому же, я увлекся богословием и духовной культурой – настолько, насколько это возможно для парня в пятнадцать-шестнадцать лет. Даже пробовал поступать в семинарию в Тернополе и Львове. Вступил в Тернополе, но мне было семнадцать, и я должен был еще год учиться на подготовительном курсе, а не хотел. Мне посоветовали ЛБА, я попробовал и поступил.

Никто тогда не знал, что будет дальше. Все надеялись, что и с Украиной, и с академией все будет хорошо. Поэтому я не озабочен тем, что ЛБА является частной и выдает диплом, который не признает государство. В конце концов, за несколько лет диплом признали.

Студенческие годы были фантастическими. Мы много общались со старшими курсами, сформировали такое себе круг однодумів. Хотя среди тогдашних студентов ЛБА были люди с разными взглядами. Некоторые были очень консервативными, мое же общество – нонконформистами и неформалами. Мы ходили в драных джинсах, клешах, с длинными волосами и с о сережках в ушах. Это, конечно, не всем нравилось. Был момент, когда тогдашний ректор, отец Михаил Димид, подписал документ о внешнем виде студентов и студенток. Девушкам разрешались юбки, не короче пяти сантиметров от колена, а ребята должны были быть опрятно одетыми, иметь аккуратные стрижки, и, очевидно, не иметь серьги.

Наш сторож, пан Ромко, смешной такой – тучный, бородатый, с интересным чувством юмора, – дословно воспринял слова ректора: с линейкой стоял на входе и мерял девушкам юбки. А нас, парней, на пары не пускали, то мы залезали в окно в аудитории первого этажа. Однако правила действовали лишь несколько дней – Ярослав Грицак, Елена Джеджора и нынешний ректор отец Богдан Прах убедили ректора, что их стоит отменить.

Про свою революцию

Мы были поколением, которое в конце восьмидесятых – начале девяностых было слишком юным и не принимало активного участия в государственных событиях, например, в Революции на граните. Во второй половине девяностых студенты уже не имели возможности вести активную политическую и общественную жизнь, как в Западной Европе в 1968 году. Зато мы имели старших товарищей – бывших студентов, которые рассказывали нам о активная жизнь начала десятилетия.

Я слушал альтернативную музыку – «Мертвого петуха», Тараса Чубая, «Братьев Гадюкиных». Помню, как мы ходили в клуб «Вавилон», в «Куклу» или «Волчок» и восторженно смотрели на Городские Барбару или Влодка Кауфмана – мечтали с ними познакомиться, быть причастными к той культуре.

Кстати, наше увлечение поддерживал Борис Гудзяк, вице-ректор ЛБА, тогда еще не священник. Он начал организовывать для нас встречи: с Виктором Небораком, Юрием Андруховичем. Было классно, когда Он организовывал лекции об истории рок-н-ролла, который вел его давний товарищ Илья Лабунько. Это была фантастика! С тех времен увидеть фильм «Стена» или запись какого-то рок-концерта было сложно.

Мой товарищ, Николай Рудько по прозвищу Кока, организовал киноклуб. Мы встречались каждый день, смотрели и обсуждали фильмы.

Когда во Львов должен был приехать Папа Иоанн Павел II, нас, студентов ЛБУ, старались как можно больше заангажировать к этому событию. Я предложил сделать художественную акцию. Именно тогда отец Ростислав Гладяк подарил ЛБА сборку кованых крестов, и мы решили сделать что-то вокруг них. Я пошел к Влодка Кауфмана, и он придумал в «Дзыге» инсталляцию «Зеркальный крест». Это был очень интересный проект и мой первый опыт, как сейчас сказали бы, культурного менеджера. В рамках того проекта мы выдали диск хора ЛБА «Сретение».

Впоследствии мы принимали участие в акции «Украина без Кучмы». Студенты начали организовывать братства; в богословской академии также встал такой. Ректорат должен через это проблемы, а тогдашнему ректору отцу Борису Гудзяку угрожали депортацией из Украины. Несмотря на это, академия нас поддерживала. Так я на последнем году обучения получил свою революцию.

О любви к иконам

Историей искусств я заинтересовался на третьем курсе. Тогда мы с Олегом Кіндієм, ныне отцом, а тогда просто на год старше коллегой, создали студенческое объединение «Центр сакрального искусства имени святого Луки». Занимались исследованием украинских икон. Организовывали встречи, экскурсии, выставки, ездили церквями, пытались сотрудничать с коллекционерами. Центр привлекал многих студентов это была хорошая возможность попробовать себя.

Примерно в то время я впервые попал в фонды Национального музея. Произошло это благодаря моему другу Юре Ольховичу, чей товарищ тогда здесь работал. После того я уже не представлял своей жизни без искусства и икон. К слову, всегда мечтал работать в музее Шептицкого, потому что здесь самый большой сборник икон… Даже не представлял, что мечта осуществится! Но уже одиннадцать лет здесь работаю. И даже не представляю, где бы мог работать еще: это стало важной частью моей жизни, образом жизни, способом мышления.

По завершении ЛБА я работал в Тернопольской епархии Украинской Греко-Католической Церкви – организовывал комиссию, которая бы занималась составлением как старого, так и нового сакрального искусства. С отцами Андреем Романківим и Андреем Говерою мы собрали несколько десятков памятников иконописи, старопечатных книг, резьбы – неплохая сборка получилась. Организовывали выставки. За год я поступил в аспирантуру в Католический университет в Люблине, начал углубляться в историю искусств. Имел проблемы с признанием диплома ЛБА, поэтому пришлось экстерном «гасить» академразницу – несколько экзаменов и магистерскую работу. Потом начал работать над диссертацию о украинские иконостасы XVII-XVIII века, в частности, жовковский иконостас Ивана Рутковича.

О переходе от теории к практике

Когда-то мне папа сказал: «Ты не должен учиться рисовать. Всегда сможешь научиться сам, да и я тебя могу научить. Но главное, чтобы ты знал, что ты хочешь рисовать!».

Ребенком, школьником, студентом или аспирантом я что-то время от времени рисовал – творческие задания, иконки на стекле. Или нарисовал портрет своей жены Оли. Для того, чтобы начать рисовать серьезнее, не хватало поддержки и советы.

Придя работать в музей, я встретил Остапа Лозинского. Мы работали вместе над различными проектами: он – с творческой, экспозиционной, я – с теоретической перспективы. Близко подружились. Время, когда мы ездили отдыхать куда-то большой компанией, Остап брал с собой краски. Я смотрел с восторгом, как он что-то рисовал. А однажды он дал мне кисточку, доску и сказал: «рисуй». Это была и дружеская поддержка, которую я до этого имел разве что от жены. Остап начал мотивировать, помогать, подсказывать. Где-то года с 2010 я начал рисовать иконы.

Впрочем, еще пару лет я не воспринимал свое увлечение рисованием всерьез. Даже не называл себя художником-иконописцем. Если бы мне кто-то сказал, что я буду рисовать иконы и это станет важной частью моей жизни, я бы не поверил. Вообще такого не планировал. А сейчас это часть моей профессии. Хотя порой меня до сих пор колет в боку, когда я вслух говорю, что художник.

Меня всегда интересовало, как рисуются иконы. Когда сидишь и исследуешь теорию, хочешь увидеть, как это делается на практике. И пока не начал рисовать сам, картинка в голове не складывалась. К слову, любопытство заложено в моем характере – это то, что всегда мною движет, помогает идти дальше… Иногда к проблемам. Но и к новым мечтам. В последнее время я мечтаю иметь возможность создавать иллюстрации для книг, а также выполнить иконостас для церкви.

О первую персональную выставку

Я рисую дома: вечером, ночью или на выходных – словом, когда не в музее. Но радуюсь, что первыми то, что я сделал, видят мои дети и жена: они мои первые критики и помощники. Я позволяю детям помочь мне что-то нарисовать или перекрыть краской. Возможно, когда они станут художницами – я не против. А может, выберут профессию, которая мне не будет нравиться: тогда буду ворчать. Хоть я и не является авторитарным папой.

Я много и долго думаю, и часто в процессе мышления теряю интерес к идее – она остается нереализованной. Но замысел с персональной выставкой в галерее Iconart я довел до конца. Она открывается первого декабря.

Первая персональная выставка – своеобразный вызов для меня. Это то, к чему я шел со страхом, что я пытался долго и хорошо обдумывать. Выставку планировали еще в позапрошлом году, но я не решился. А в этом году совесть не позволила. Волнуюсь. Думаю, что будет интересно.

Название выставки «Такие святые, такие близкие…». Когда я только начал исследовать тему народной иконы, в том числе домашней, мне было интересно, почему оно так выглядит: просто, порой примитивно. Пришло понимание, что такая икона – символ присутствия Бога и святого-покровителя. Подобно таким же символом присутствия есть снимок кого-то из наших близких (родственников, знакомых, друзей), которую мы можем вложить в рамку и поставить на столе или повесить на стену или же заткнуть за рамку иконы. Я переплел между собой эти два символа. Отсюда лейтмотив моей выставки – лица святых на иконах в доме, лица родных; отношение к иконе как к присутствию святого в твоей семье, как в присутствии близкого.

В этом замысле помогает и материал – старые доски, рамы. Старые вещи имеют за собой какую-то историю, момент чего-то теплого, близкого. Одна из работ, которая будет на выставке, нарисованная на крышке стола из семейного дома моей бабушки. Главная моя задача – преодолеть барьер иконы, сделать святых ближе к нам, родственно близкими. Надеюсь, это удастся.

Добавить комментарий