Отрывок из нового романа «Уния»

серпень1659, перед Успением

Под Хмельником раскинулся пышный ярмарка. Сотни здоровенных мажь згрудилися на фарному майдане, отряды ходили скотом. Празднично одетая население покупала, приценивалась, пила и ела за длинными столами.

На войско здесь не ждали.

Испуганные ярмарочные старосты подбежали к Гуляницкого, приняв его за начального. Увидев Выговского, старосты спали с лица. Причину испуга обнаружили быстро: желдаки привлекли к гетману засланных от Сомика – косоокого севрука и попа-розстригу. Те на майдане кричали: на клячу міняний гетман продал Украину, бросил на татарский ясырь Умань, а иезуитам обещал печерские святыни на поругание и оскоромлення.

На дыбу их, — поспешил Гуляницкий, чтобы светлейший не марал губ.

Выговский сошел с огира, двинулся ярмаркой. Старосты почвалали за ним. Они тянули шеи, чтобы увидеть настроение гетьманова лицо, но сравниться с ним не смели.

«Чисто тебе гуся», — усмехнулся тот.

Центр площади занимал здоровенный балаган. Сцену подняли над землей и застелили досками. На циновке, что правила за сценический задник, нарисовали треугольную крепость со смешными башнями, натянули блаватні ленты.

Река, понял Выговский.

Он только успел шевельнуть бровями, а старосты уже стояли перед ним: потные, сгорбленные, с красными рожами и нагрудными бляхами, что обозначали их ярмарочный чин. Начищенная медь на бляхах горела на солнце более золота.

Гетман прищурился. Сказал:

Зовите сюда лицедеев.

Так, милостивый господин, мигом, — старосты побежали за балаган.

За минуту перед Выговским поставили стайку актеров. Одетые в пестрые лохмотья, они напоминали циганчуків, которые только что пробежались ночным обозом. Один из лицедеев прижимал к себе хрюшку. Гетман присмотрелся и понял, что поросенок держит молодая девушка в мужской одежде.

Какую быль представляли? — спросил он в толстопузого дядю, что его выделил за старшего. – Или, может, не быль, а ложь?

Мы, светлейший господин, еще не представляли, только собирались, — не вставая с колен пояснил тот. – Хотели изобразить перед простонародьем православным глоріяльну забаву Конотопскую, в которой ваша ясна милость погромили москалей и зрадців.

Хороший замысел, — кивнул гетман. – Изобразите.

Теперь? – не понял черевань.

Так.

Надо, прошу вашу милость, еще немного подготовиться.

Я подожду.

Джури притарабанили здоровенное, тяжелое, обтянутое вышитым шкарлатом, кресло. Гетман уселся перед балаганом, старшина встала обеими руками, накрутила усы, випнула животы. Попытались развернуть знамя; Выговский махнул рукой, чтобы не старались. Военные бунчуки воткнули рядом с креслом.

На сцену тем временем вышел долговязый лицедей, одетый в казацкий кафтан и синие шаровары. Мунтянська шапка правила ему за шлык, при поясе болтался литой чернильницу. Краска на лице лицедея не скрывала, а подчеркивала возрастные потери.

Светлейший пан-гетман, великий князь Руский Ян Остаповичу, и вы, вельмиповажні паны полковники, вседостойні старшины, есаулы и сотники и все славное рыцарство казацкого рода! – начал он басисто. — С вашего милостивого разрешения мы, актеры театра «Олимпус», явимо вам гісторію преславної Конотопской баталии, состоявшейся сего года в месяце іунії, а в ней славное войско Низовое Запорожское и царь крымский Мехмет поскоромили и ізнищили превеликую силу ратную князей-воевод московских, пленили бояр зацних и совершили скорбь царю Алексею, что отступил от своих слов и навел на себя гнев Божий, одинаково грозный и сірячникам и самодержцам.

Долговязый перевел дух и продолжил:

В первой яве вы увидите, как князья-воеводы Трубецкой, Ромодановский и Куракин сговариваются в Лохвицы до похода на земли войска Запорожского, а зрадці Беспалый с Сомко выпрашивают у них булаву.

Васютку-христопродавця забыл, — крикнул Гуляницкий.

Простите ясное панство, — лицедей приложил руку к сердцу, — но в нашем театре нет такого тлустого лицедея, чтобы явил собой целого Васюту Золотаренко.

То привяжи себе до пуза подушку и сам изобрази! – под хохот старшины посоветовал Ханенко.

Как не можете явить целого, то представьте кусками, — добавил Гоголь, что вызвало новые веселье.

Когда стишилося, долговязый низко поклонился и попятился за циновку. Оттуда на сцену высыпали ряженые. Впереди гордо ступали три лицедеи в шубах, высоких шапках с дубовыми посохами, что изображали князей-воевод. За ними дріботіли дети с наклеенными усами – зрадці.

Найкремезніший из «воевод» вышел вперед и громко перднув. Следовательно, преодолевая смех зрителей голосовой мощью, молвил:

Я Трубецкой-князь, иду в Украйну поскоромить гетмана и земли себе забрать. Ибо негоже, что земля вольная, что нет кнута над казаком и хлебопашцем, что города без воевод гуляют, гарнизонов не кормят и фискалов извергают.

Негоже также, — подхватил второй из «воевод», — что женщины и девки казацкие государственных повинностей не исполняют и верным людям государевым потнаго оброка не платят.

Неприличным жестом ряженый развеял все сомнения относительно значения слов «потный оброк».

Вперед выступил третий лицедей, тщедушный, с перекривленою мордой.

Это же Хведька Куракин! – угадал сотник Нос.

Он, сотона, — подтвердили за спиной Выговского.

«Куракин» забавно шморкнув и прогундосив:

Я Лохвицкий курячник приступом взял, я все казацкие города поберу, обращу всех в холопское звание и служит прикажу, как мне в Москве мои холопья служат.

А хрен тебе, — сплюнул Нос.

К «Трубецкого» подскочили усатые дети, начали дергать его за кожух и наперебой пищать:

Дай мне булаву! Нет, мне! Дай! Дай!

Тот плюгавый – Сомко, чтоб мне сгореть! – аж присел есаул Рогоза и ткнул пальцем в одного из усатых.

Нет, то Беспалый, — возразил Гоголь, — а Каким – мельче.

Поощрены поддержкой зрителей «зрадці» тузили друг друга, аж кровь из носов брызгала. Лицедей, изображавший Ромодановского, извлек из под кожуха деревянную булаву и начал дразнить ею усатых. Те бросили драться и начали бегать вокруг «Ромодановского» и подпрыгивать, пытаясь ухватить игрушку.

«Трубецкой» тем временем выпятил живот, напрягся, аж покраснел. Затем начал топать ногами, вращать глазами и реветь. «Куракин» и «Ромодановский» его поддержали. Восторженная публика ответила встречным ревом, кто-то вынул пистолет и стрелив в небо.

Так и не получив булавы, усатые дети побежали за циновку. На сцену снова вышел долговязый и рассказал вторую часть действа. В ней, согласно объявлению, воеводы должны были прийти под Конотоп и пытаться выкурить из него гарнизон Гуляницкого.

Выговский уже не следил за тем, что происходило в балагане. Перед его глазами вновь развернулось редколесье перед Сосновською переправой, серое утреннее небо оперлося на верхушки тополей.

 

Нарозвидні двадцать восьмого июня тысяча шестьсот пятьдесят девятого года он, во главе казацкой пехоты и саксонских мушкетеров, подошел к правому берегу Куколки. Московская конная лава уже разворачивалась на той стороне переправы.

Выговский видит, как конница Севского разряда ровно – копыто до копыта – вгрызается в узкое пространство дальней гати, как скачут отборные дворянские подразделения Симеона Пожарского: цвет и гордость царского войска, в посеребренных латах и підбронниках цвета осетровой чешуи.

Он приказывает мушкетерам занять позицию перед переправой и стать в шесть шерег. Первая прицеливается, вторая поджигает фитили, третья ставит заряженные мушкеты на подпорки, четвертая, пятая и шестая – заряжают. Капитан медленно подносит палаш, на мгновение задерживает его направленным к зениту, а затем резко рубит воздух.

Залп.

Восемьдесят стволов харкають в московитов пулями и пламенем. Не попасть невозможно – конница идет стеной. Коренастые лошади забрасывают оскаленные морды, перечіпаються касимівські огири и персидские аргамаки, падают в камыш вместе с серебряными панцерниками. Драгоценные плащи плавают на воде пурпурно-золотыми медузами.

Залп.

Восемьдесят свежих шаров находят человеческое и лошадиное мясо, дырявят броню, пробивают налобники, попоны, бахтерці, юшмани, кольчуги, карваші, дублеты, буфлі, заливают кровью вісонові, батистовые и шелковые свитки. Комонні Пожарского держат строй, перепрыгивают через подстреленных, волна за волной захватывают переправу.

Залп.

Слева поднимается воющий звук: «У-У-лл-а-а-а-а-а!» Конница нурадін-султана форсировала Куколку и уже обходит Сосновку. Вспыхивает солома на хатах, тени степных кентавров появляются в дымных прядях, набегают на стрелковые роты и вновь прячутся за дымом.

Залп.

Правый фланг Пожарского – панцирная конница князя Львова – слитно разворачивается против татар. Выговский глазом подхорунжего оценивает геометрию перемещения. Маневрируют достойно, как на манежной походе. Первый при повороте опережает десятого на три четверти корпуса.

Залп.

Гать прогибается под весом всадников, тонет – из-под копыт выпрыгивают черные фонтанчики. Крайних комонних центровые выжимают в воду, те спрыгивают с гати, плывут, отстают. Однако центровые приближаются, зримо наливаются батальной нетутешністю. Черно-золотое знамя с ликом Спаса уже на середине переправы. Кто-то из казаков пытается выкатить на гать пушечку, но стрелки сбивают пушкарей из намерения. Пушечка остается сиротой.

Залп.

Мушкетні пули бьют за полсотни шагов. Потерь у московитов увеличивается, впрочем это не фатальные потери. Этого врага потерями остановить трудно. Пожарский, оставив на переправе чуть ли не шестую часть кірасирів и стременних Государева полка, таки переходит Куколку. Стрельцы Ромодановского и полк немецкого строю идут за ним, как древко с острием. Штурмовой стержень, достигнув твердого грунта, рассыпается веером, неистовствует и ускоряется на просторі. Он теперь не стрела, а зрізень с железным серпом вместо остряка.

Гетману джури трубят larum. Саксонцы выполняют «На плечо!», отступают за казацкий строй, а то щетиниться копьями и заструганими шестами, направляет на комонних еловые тики.

Конная лава набегает на строй. Взлетают над всадниками и падают на казацкие головы шипованные сферы штурмовых кистень. Захлебываются, сползают набок прохромлені тиками аргамаки.

Лязкіт, мат, вой, конское хрипение.

Гетман шпорить своего бахмата, во главе бунчужних, джур и жолдаків вступает в битву, словно пловец в холодную воду. Осторожно, фланговым маневром, наискосок к главному батальной стержня, закрывшись от стрелков пышным подлеском. За малиново-золотым знаменем Выговского получают движение сине-золотой бунчук Креховецького-Демковича, красный Гоголя и серебряно-черный Вертелецького.

Корсунский полк полумесяцем охватывает стрелковые роты, которые выбегают из-за спин всадников. Подольский врубается в правый фланг Пожарского и застревает в нем, как топор под дубовым суком.

Сабельный звон.

Окровавленный всадник скачет прямо на гетмана. Роскошный воин, панцирь которого стоит нескольких деревень. Боярские золотые левики играют солнцем на стальном зерцалі. Длинная персидский шаблюка разворачивается для удара. Креховецкий возникает рядом с гетманом, стреляет из пистолета, пуля счастливо влетает к роззявленого рта всадника, выносит из вражеской головы летающее лоскута.

Мелкое холонуче лоскута.

Рука с саблей продолжает нестись на Выговского. Мышцы вражеской руки еще не знают, что голова убита, мышцы вражеской руки еще держат саблю, крепко держат. В последний момент гетман пригибается, избегает оружия мертвого.

Стрелецкая пуля задевает шлем над правым ухом. Полголовы затекает, сущее гудит и вибрирует как вселенские кимвали, джура поддерживает гетмана, другой поднимает перед ним щита с железными полосами. Слева Гоголь показывает вглубь дубравы, наверное кричит подольских сотен; гетман его не слышит. Гул из головы отступает неспешно, оставляя боль и серое пятно перед глазами.

На берегу продолжается мясное дело. Вон поломанные, давка мешает стрельцам, алебардними бьют казаков уже не лезвиями, а штурмовыми крюками. Комонні держатся на периметре. Распоряжение гаснут за несколько шагов, столкновениями управляет судьба. Тяжело работает железо, хряскають кости и шумно дышат взбесившиеся существа. Гетманский бахмат кружит между брошенных тик, трупов и обломков тележки.

«Откуда тележка?» — никчемное удивление вытесняет из мыслей Выговского гетманские стратегемы.

За мгновение убивают коня под джурой. Под тем, что держал щита. Джура неудачно падает, вероятно ломает себе шею. Прыткий московит пробует подрезать ноги бахматові. Юркому перерубают спину.

«Откуда здесь тележка?»

Креховецкий вынимает ноги из стремян, прыгает на здоровенного стрельца. И сам корсунский полковник здоровяк, но московит – целый гигант. Бородатый великан из былины. Крутит алебардой, словно косой, ревет, как голодный медведь. Древко алебарды попадает полковнику прямо в зубы. Чем теперь обгризатиме вепрячі ребра?

Выговский хочет подобраться к стрельцу-великана, рубануть ломаную шапку вместе с головой. Но под копытами проклятые обломки. Доски дыбом и дышла дыбом.

«Проклятый тележка».

Память перепрыгивает через глейку полосу смутных воспоминаний. Через картины нерегулярного боя, через однообразное превращение живого в мертвое.

Вот то, что осталось от Подольского полка, начинает бежать берегом Куколки. Бежать оврагом вниз, к Пустой Барахолку, в заросших мелкими ивами топей. Вот корсунские отступают перед резервом Государева полка, вот падает бунчук Кречовського. Вот на остряк атаки выпрыгивает сам Пожарский с отборной сотней в золоченых доспехах. Вот разворачивается полк европейского строю, которым управляет царский любимец и наставник в военном деле Уильям Джонстон.

Московиты чувствуют победу, впадают в охотничий азарт.

  • Гетмана ловите, сто ефимков за изменника! – кричит окольничий Бутурлин.

К Выговского подводят уже третьего бахмата. Этот к шее в болоте. Гетман забирает у джури знамя, выезжает с ним на холмик. Отсюда видно как московское войско окружает урочище. На лесном спуске черкассы Джеджалія едва сдерживают лаву из детей боярских. Верхним краем оврага шагают, словно механические оборотни, рейтари Джонстона. Грязь летит из под высоких желтых сапог.

Невыносимо тянется время.

Московское войско уже вошло в битву всеми резервами.

Где хан?

Проходят минуты. Пожарский загоняет черкасских в болото. Под Филоном убивают огира. Полковник отражается алебардой, один за одним умирают его есаулы.

Московская конница начинает фронтальную атаку с севера – с устья оврага.

В этот момент что-то меняется.

Рейтари Джонстона разворачиваются на юго-восток, начинают стрелять – уже не из ружей, из пистолетов. Что-то кричит Пожарский, показывает на восток саблей. Сто тысяч копыт звучат как труба степного вихря.

Приходит орда.

 

Девятый вал старшинского хохота возвращает гетмана к реальности. В балагане долговязый и переодетая ханом девушка упорно лупят «князей-воевод» и «зрадців». Лицедей, изображающий Куракина, бегает накарячки, смешно пищит.

К Выговского приходит понимание: долговязый шут представляет на сцене его, великого князя Русского, гетмана войска Низового.

Лицо государем отекает решимостью. Руки сжимают спинку кресла. Он вдыхает воздух гнева, напрягается, чтобы встать; в этот момент чувствует на себе взгляд, краем глаза замечает настороженное лицо Гуляницкого.

И его попускает.

Подписывайтесь на канал Калитки в

Telegram
,
читайте нас в

Facebook

и

Twitter
,
чтобы первыми узнавать о ключевых событиях дня

Добавить комментарий